Хычыны с… борщом

Борщ и хычины на одном столе — казалось бы, два разных мира, две истории, которые вряд ли должны соседствовать. Но порой это не противоречие, а родной, привычный уют. В моей семье русская сказка и карачаевская мелодия не спорят, а сплетаются в одну личную песню. Моя история — о том, как из контрастов рождается чувство дома.

  Я четко помню, как начала осознавать свою национальную идентичность. В садике я была уверена, что я русская, знала много сказок, поговорок, песен и традиций. Но по стечению обстоятельств моя семья переехала из Луганска в живописную Карачаево-Черкесию, где мы познакомились, как мне тогда казалось, с другим миром.

Странно было все: почему прадедушка и прабабушка говорят на непонятном языке, почему нас окружают не здания, а горы и как папоротник из Красной книги может расти просто рядом с рекой, как сорняк? Тогда я поняла, что во мне есть не только русская кровь, но еще и карачаевская.

Мои родственники со стороны папы увлеченно, я бы даже сказала с упоением, знакомили меня сначала, конечно же, с традиционной кухней: хычыны с картошкой и мясом, множество супов с разным наполнением, но одним названием «Шорпа», и куда же без легендарного айрана с хлебом!

 Когда я подросла, меня знакомили уже с традициями и обрядами, лучшим из которых я считала и считаю вывод невесты на свадьбе и бросание конфет (хоть я уже и выросла, мой младший брат продолжает семейную охоту за ними). С горами я привыкала дружить постепенно. Сначала они казались мне чем-то огромным и даже немного строгим — словно стены, которые отрезали привычный мир. Но со временем я научилась замечать их тихий язык: как меняется цвет склонов на рассвете, как ветер шепчет в ущельях, а туман ложится на долины, будто заботливо укрывает землю. Теперь эти горы — не просто пейзаж за окном, а часть моего внутреннего ощущения дома.

 Кухня в нашей семье всегда была местом, где собирались все поколения сразу. Пока старшие делились секретами теста для хычинов и спорили, какие специи класть в шорпу, мы с сестрами с любопытством заглядывали в кастрюли и старались запомнить каждое слово. Даже запах горячего хлеба будто хранил в себе истории — о том, как ання пекла на всю родню, как аття приносил свежие травы с луга, как праздники начинались не с тостов, а с того, что на столе появлялся дымящийся пирог. Обряды и праздники я сначала воспринимала как красивые картинки, а потом вдруг поняла, что в них спрятан целый свод правил, как любить и беречь друг друга. Вывод невесты, звон монет, рассыпанные конфеты — всё это казалось игрой, но в этой игре были свои законы доброты и уважения.

 И когда я стала старше, мне стало особенно дорого, что эти традиции не застыли в прошлом, а продолжают жить. А язык, который когда-то звучал для меня как загадка, со временем стал ещё одним способом чувствовать родство.

 Не обязательно знать все слова, чтобы понимать интонацию, теплоту обращения, ту особую мягкость, с которой старшие говорят с детьми. В нём будто слышатся голоса всех, кто был до нас, и это помогает не терять связь — даже когда жизнь уводит в другие города и ритмы. Такой яркий контраст у меня благодаря атте, который в свое время пошел учиться в летное училище и по распределению попал именно в Луганск, где в дальнейшем познакомился с моей бабушкой. Их брак не был долгим, но все же благодаря ему у меня появилась уникальная возможность окунуться сразу в две культуры. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что моя история — это не выбор между одним и другим, а умение держать в сердце сразу несколько миров. Русская сказка, которую мне читали в детстве, и карачаевская мелодия, что звучит в доме, а борщ отлично уплетается с хычинами — они не спорят между собой, а сплетаются в одну личную песню. И в этом сплетении я нахожу своё место.

 Анастасия Бабоева

15.10.2026