Свой или чужой?

ФИЛОСОФСКИЙ ВЗГЛЯД НА ПРОБЛЕМУ

За свою жизнь я несколько раз меняла города, и после каждого переезда мне нужно было заново привыкать к новому месту, учиться понимать людей и разбираться в негласных правилах. 

Я родилась в Ульяновске, куда моя семья переехала из другого города. Когда я пошла в девятый класс, мы перебрались в Новосибирск. Теперь я оказалась в Петербурге, где учусь в магистратуре. 

Постепенно у меня появилось ощущение, что я всегда немного гость – даже там, где уже успела освоиться. В какой-то момент я задумалась: а что вообще делает человека чужим?

Место, откуда он приехал? Его национальность? Или отношение окружающих? 

Каждый переезд заставлял меня заново искать своё место среди людей. Со временем я стала замечать, что принадлежность к городу или сообществу не всегда определяется тем, где ты родился и к какой национальности принадлежишь. 

Иногда важнее оказывается другое: насколько хорошо ты знаешь местные правила, понимаешь окружающих и чувствуешь, что тебя принимают. 

Мне стало интересно, кто и почему проводит границу между своими и чужими. Моё философское образование (я окончила институт философии и права Новосибирского государственного университета) научило меня сомневаться в простых противопоставлениях, и теперь я хочу разобраться в этом вопросе через собственный опыт. 

В Ульяновске, где прошло моё детство, татарская и чувашская речь звучала на улицах так же привычно, как и русская. А мордовские и немецкие семьи хранили обычаи, уходящие корнями в старину многонационального Поволжья. 

Моя семья тоже не принадлежала к коренным жителям, и я с детства привыкла к мысли, что мы в Ульяновске были не совсем «свои».

Это не было трагедией – скорее фоном, на котором я росла. Но именно тогда я впервые почувствовала, что «гость» – это не про национальность, а про то, насколько ты вписан в местные правила. 

Несколько лет назад я помогала своей тёте восстанавливать нашу родословную в архивах Уфы. Мы работали с документами позапрошлого и прошлого веков: метрическими книгами, ревизскими сказками, записями о браках и переездах. Я искала фамилии, места работы, даты. 

Чем глубже мы погружались в семейную историю, тем яснее нам становилось, насколько сложнее реальные человеческие судьбы привычных представлений о национальной принадлежности. 

Среди моих предков были русские, татары, башкиры, чуваши, мордва. Их истории переплетались через браки, переселения, смену фамилий. За этими переменами часто стояла государственная политика: реформы, войны, индустриализация.

Архивные документы показали мне, что порой «хозяин» и «гость» – это не про национальность. Это в том числе про власть и про то, кто в данный момент определяет правила. 

Грузия, куда я ездила несколько раз, казалось бы, разрушает эту логику. Там гость – это святое. Тебя усаживают за стол, наливают вино, следят, чтобы тарелка не пустела. Тамада произносит тосты, и ты чувствуешь, что тебя действительно ждали. Это гостеприимство щедрое, шумное, безусловное. Но так ли оно безусловно? 

Французский философ Жак Деррида писал о двух видах гостеприимства: условном (когда ты принимаешь гостя по правилам) и абсолютном (когда ты открываешь дом, не спрашивая имени и не выдвигая требований взамен).

Грузинское застолье часто воспринимается как условное гостеприимство, доведённое до совершенства. Ты гость, пока пьёшь местное вино, слушаешь тамаду, хвалишь местную еду.

Если ты откажешься – это может быть воспринято как неуважение. Гостеприимство здесь – не просто доброта, это способ поддержания порядка, где хозяин задаёт ритм, а гость подстраивается под него. 

В Петербурге я снова оказалась гостем. Но здесь я заметила, как роли меняются.

В университете, в общежитии, на стажировке я встречала и других людей, которые приехали из разных городов и стран. Для них я была «своей» – студенткой ИТМО, человеком, который уже немного ориентируется в городе. Я помогала им адаптироваться, объясняла, как работает метро, где найти дешёвые продукты, как записаться к врачу.

В эти моменты я переставала быть гостем и становилась кем-то вроде «хозяина» – не потому, что у меня была власть, а потому, что я знала правила лучше. 

Этот опыт научил меня тому, что «хозяин» и «гость» – не постоянные роли. Они меняются в зависимости от контекста. Сегодня ты принимаешь гостей и устанавливаешь свои порядки, завтра – всё наоборот. 

Гостеприимство – это не национальная черта и не врождённое качество. Это этический выбор. Можно принимать гостя, подсчитывая, сколько он тебе должен. А можно – не считая, видя в нём не угрозу, а возможность взаимного обогащения. 

Деррида называл абсолютное гостеприимство невозможным, потому что оно требовало бы полного отказа от контроля. Но, может быть, именно к этому стоит стремиться? Не к идеалу, а к движению в его сторону. 

В прошлом месяце я помогала новой знакомой из Казахстана разобраться с документами для университета. Мы сидели на кухне, пили чай, и она сказала:

«Спасибо, что ты так спокойно всё объясняешь. Я тут никого не знаю, а ты как будто местная». 

Я не стала говорить, что сама приехала в Петербург всего несколько месяцев назад. В тот момент это действительно не имело значения. Я знала, как устроены некоторые вещи, и могла помочь человеку, который только начинал разбираться в новой для себя среде. 

Возможно, принадлежность к месту не всегда начинается с того, что тебя признают своим. Иногда ты просто помогаешь другому человеку почувствовать себя в новом для него месте увереннее, основываясь на собственном опыте.

И тогда граница между своим и чужим хотя бы на время перестаёт быть такой важной. 

Анна Немова